Ах, как везло мне на учителей русского и литературы!

Первая и незабвенная - учительница начальных классов Валентина Ивановна – тоненькая, юная, только что окончившая пединститут. Нам она казалась строгой феей, которая прямо на глазах творит для нас этот мир, за руку вводит в него, тут же награждая за хорошее и журя за плохое. Белейшая кофточка и темная юбка, золотистые волосы Золушки – как мало всё-таки осталось в памяти. И плавными взмахами тонкой руки с белым мелом по разлинованной доске: «Ма-ма».

Вот уже эти слова в букваре:

«Ма-ма мы-ла Ла-ру», - за смешными черненькими буковками только что открытый удивительный мир теплой воды в корыте, запаха мыла, девочки с таким милым именем. Кто она? Может быть, это соседка по парте, и должно быть её тоже моют в корыте. Но она пахнет не мылом, она пахнет сладкими пирожками.

Школа находилась на краю Измайловского леса.

Построив парами, фея закрывала школьную калитку и вводила нас в этот терем. «Расписной, лиловый, золотой, багряный...». Ещё высокое солнышко било косыми лучами сквозь поредевшие березки, и в поникшей траве дерзко краснели мухоморы, и поляны меж кленов стлались пестрыми коврами опавших листьев. Уже чуть сонные шмели ещё пугали девочек, а мы разбегались рассыпанными бусинками по этому притихшему терему и приносили нашей повелительнице добытые трофеи – букеты осенних листьев, перо сороки, корягу-змею, найденные орехи.

Я быстро рос на берегу этого леса.

После хмурой зимы как весело было по раздышавшейся весне прятаться от матери в густых зарослях бузины! Как при этом она пугалась, как аукала! А я в азарте искал всё тенистее, всё недоступнее заросли. Зелень, зелень, зелень первой травы, зелень молодых дубков, зелень подросших елок. Запах сломанной ветки черемухи, - «весенний и тлетворный дух» стучал в висок. И вдруг… увидел нашу фею.

С каким-то небритым мужиком она сидела на поваленной сосне. Ворот её белой кофточки был расстегнут ужасно широко, ужасно…

Белая наша фея в руках черного колдуна!

...

Весь в слезах я добежал до матери. Она испуганно обхватила меня, прижала... Только она всегда была со мной, только со мной.

И вот должны были пробежать ещё 50 лет, прежде чем я понял "почему КТО и ЧТО не одно и тоже" - Иван Вырыпаев "Мамамылараму".

* * *

Я собирался в шестой класс, когда наша семья получила отдельную квартиру; пришлось идти в другую, чужую и незнакомую школу.

С налёту вписаться не получилось. Как справедливо гласит гексаграмма 屯 (Чжунь) - «Начальная трудность». Пришлось второй раз повторить (I had to repeat everything a second time [復]).

Наша русичка… таких сейчас не выпускают ВУЗы.

Я вздрогнул, когда увидел её. Мне показалось, что к нам в класс вошла Маргарита Володина - комиссар из «Оптимистической трагедии».

Сходство было поразительным… В манерах, в повороте головы, во взгляде. Порой казалось, что в класс вот-вот заглянет Алексей.

Иногда, чтобы привить нам вкус к внеклассному чтению, на уроках литературы она, строго сидя за столом, читала нам ... детективы. "След Заур-бека" оставил во мне неизгладимое впечатление.

Задумавшись, как долго она могла смотреть своими серыми глазами в окно класса. Смотрела на серое небо, на серые пятиэтажки, на спешащих под серым дождем одиноких прохожих. Мы затихали, стараясь из детского эгоизма не отвлекать её от окна, - пусть лучше смотрит в окно, лишь бы к доске не вызывала. Но мне почему-то всегда хотелось обратить на себя её внимание.

Добиться заметной успеваемости по её предметам мне не приходило в голову, но однажды домашнее сочинение на тему «Моя любимая книга» я написал в стихах.

И тогда она наконец-то встретила мой взгляд. Эх, яблочко, куда ты катишься? Если б вы знали, как на флоте умеют ценить дружбу!

Больше по литературе она меня не спрашивала; так - выводила машинально какие-то отметки, только чтоб они были в журнале.

Я обнаглел.

К концу третьей четверти нам было задано на дом прочитать «Ревизор» Гоголя, с тем, чтобы потом в классе разыграть пьесу по ролям. Какой-то «Ревизор», какого-то Гоголя, - кроме Дюма и Конан Дойля я вообще в руки книжек не брал.

На уроке мне досталось роль городничего. Читал я бегло, с выражением и самой макушкой чувствовал доброе внимание комиссара. Но уже от Лукича меня начало разбирать, а когда дело дошло до Александра Македонского, я стал ржать самым неприличным образом. С чувством полнейшего восторга я поднял глаза от книги и тут увидел стальной взгляд её прекрасных серых глаз.

 Она поняла, что дома я не читал Гоголя. Лучше бы братва расстреляла меня на полубаке.

- Встань.

Я криво поднялся.

- Выйди вон, - тихо сказала она.

Как выстрел прогремела крышка парты. «Ну, кто еще хочет попробовать комиссарова тела?»

И я бежал. Бежал из класса, бежал из школы, долго шел до своего ещё дремавшего в мартовском сумраке леса, но и там от заезжей шпаны получил кастетом по морде. По-видимому, молодцы искали на ком бы проверить его в действии. Но я настолько был в шоке, что тут отделался довольно дешево, мешком упал в талый снег и застыл. И пацаны, удовлетворенные результатом испытаний, исчезли.

"А дальше хуже было всё

И дальше я не помню ничего".

Неча на рожу пенять. Позор и стыд былых измен и сейчас жгут моё сердце. Хотя, наверное, это был единственный случай в истории, когда педагогические санкции последовали за смех над «Ревизором». Теперь в моей библиотеке три «Ревизора», шесть «Мертвых душ» и двенадцать изданий любимых «Вечеров».

* * *

В техникуме русский и литературу преподавал бывший фронтовик - наш одноглазый Пал Сергеич.

Мы ещё застали то время, когда в техникумах и ВУЗах преподавали фронтовики. Да - "Доживем до понедельника" - это точно. Для кого-то теперь это классика. А в 68-ом мы были еще за партами.

Это были удивительные люди. Наш классный, преподаватель обществоведения - Александр Осипович Левит - боевой офицер, капитан артиллерии. (Через сто лет я увидел его и узнал на "Дороге памяти" - https://1418museum.ru/heroes/45140800/?SEARCH=Y) Не хило, да? А он приносил нам читать Казакова "На полустанке".

...Осень в дубовых лесах, голубое и зеленое...

Через пелену прошедших лет сейчас я четко вижу это - самое главное, что старались передать нам, несмышленым, левиты, - это безусловное уважение к каждой личности.

Вот у кого можно было бы спросить за жизнь. Но мы ни у кого не хотели спрашивать за жизнь, мы хотели пить вино, курить черкасскую "Приму" и тискать девок на переменке. Девок не в сегодняшнем обыденном значении этого слова, но так, как мы их в нежном пренебрежении называли; как у Гоголя: "Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и не будет никогда на селе". Да и девочками их уже трудно было называть. Было бы правильно действительно называть нас по-украински: дивчины и парубки. Дивчины - корень "див" - дивная, удивительная. А парубки? Корень "руб"? Вырубки - может быть прав Жириновский, что мужчина это выживший мальчик?

Так вот. Павел Сергеич и одним глазом видел каждого насквозь. А уж на моей выпендрёжности он сыграл очень хорошо. Он заставлял меня по каждому пройденному произведению писать два сочинения: одно - согласно официальной программе и положениям учебника, другое - сугубо мое собственное мнение.

Поэтому пришлось копнуть чуть глубже бурсы.

Затем самому захотелось казаться более умным.

Под своды детского зала Ленинки я входил с трепетом и в поисках собственного мнения заказывал книги по литературной критике. Чужие открытия казались никому не известными и потому собственными. Я сдирал их без зазрения совести.

В тот день Павел Сергеевич раздавал нам уже проверенные сочинения. Он ходил по рядам называл оценки и клал тетрадки на парты. Мою тетрадку он положил себе на стол, и, назвав мою фамилию, сказал: "Возьми: пять".

С надменным видом Лермонтова застрелившего Мартынова я подошел к учительскому столу.

Моя тетрадка лежала на открытом литературном альманахе, того самого, с которого я вчера беспардонно почти дословно сдул статью в свое сочинение.

"А недавно я видала,

Как Луна в сосновых ветках заблудилась и заснула.

Ты мне веришь или нет? Веришь мне или нет?

Я тебе, конечно, верю. Я и сам всё это видел

Из окошка в прошлый вечер. Это наш с тобой секрет,

Наш с тобою секрет".

У меня, наверное, даже пятки покраснели. Не поднимая глаз, я зачем-то переспросил: "Пять?"

Касаясь моего плеча, Пал Сергеич тихо сказал: "Учись, сынок, но не наглей".

Достойно ли смириться под ударами судьбы?

Эти походы в Ленинку потом мне здорово помогли: на вступительных экзаменах в институт за сочинение по Маяковскому я получил 5, что позволило мне вытянуть общий вступительный балл.

"А я, прихрамывая душонкой,
                                        уйду к моему трону

                  с дырами звёзд по истертым сводам.
           Лягу,
                светлый,
                    в одеждах из лени
                           на мягкое ложе из настоящего навоза,
          и тихим,
                целующим шпал колени,
                               обнимет мне шею колесо паровоза".

Вот это темы.

Вот это образы!